Дневники деда — майора НКВД публикует внук: «Хочу предостеречь людей …»

О своей службе в органах, пытках в «американке» и жизни после освобождения Иосиф Ятченя откровенно написал в своих воспоминаниях. Свой дневник он в конце жизни передал внуку.

О своей службе в органах, пытках в «американке» и жизни после освобождения Иосиф Ятченя откровенно написал в своих воспоминаниях. Свой дневник он в конце жизни передал внуку.

Три толстые тетради сплошь исписаны красивым каллиграфическим почерком. Его автора нет в живых уже почти 40 лет. Эти дневники — единственное, что осталось после него — свидетеля той эпохи. В них — его правда и его оценки происходящего. Владимир Ятченя — внук репрессированного сотрудника ГПУ Иосифа Ятчени — решил опубликовать записи своего деда, которые хранил несколько десятилетий.

— Я делаю это, чтобы предостеречь людей от ностальгии по сталинским временам, — поясняет Владимир Ятченя. — То, что сегодня приходится видеть, ужасает. Люди вновь начинают восхвалять тот период, рассказывают о заслугах Сталина и его «эффективных» методах. Мой дед видел все это изнутри — он был и сотрудником органов, и узником «американки», а потому никогда не испытывал иллюзий по поводу советского режима. Эту ненависть он привил и мне. И я буду счастлив, если кого-то эти дневники заставят задуматься и уберегут от ошибок. Думаю, мой дед хотел бы именного этого.

О том, как чекист стал «врагом народа», что пришлось пережить его семье и от чего предостерегал его дед будущие поколения, Владимир Ятченя рассказал «Салідарнасці». Это интервью не совсем обычное. В нем помимо двух собеседников есть еще и третий — человек, которого уже нет в живых, но который смог заговорить только сейчас.

«Я словно снова знакомился со своим дедом»

— Владимир, вы всегда знали, кем был ваш родственник?

— О том, что он служил и был арестован, в семье знали, но старались об этом не говорить. Совсем маленьким я и не особо интересовался, а когда позже начал задавать вопросы, то дед отмахивался: «Потом все узнаешь».

Вообще он был не очень разговорчив, скрытный. Но все это вполне объяснимо его нелегкой судьбой. А еще дед был очень бескомпромиссный. Все в деревне знали его как борца за справедливость. Он никогда не боялся сказать начальству в лицо, что думает, воевал против взяточничества, отстаивал правду, за что его не сильно жаловали.

— Вы знали о том, что он пишет дневники?

— Да. Хотя, конечно, в семье слабо представляли, что именно в них. Он не делился, говорил: «После моей смерти все сами прочтете». Сидел до поздней ночи, писал, переписывал.

Дневники он начал вести в 1965 году, когда ему исполнилось 65 лет. Я был еще ребенком. Последняя запись сделана 30 декабря 1979 года. В 80-м его не стало. В этих дневниках — вся его жизнь, начиная с рождения. Он писал обо всем, что волновало: о политике Брежнева, о бесперспективности колхозной системы, об утопичности идей социализма. Ну и, конечно, очень много о временах кровавого террора, сталинизме, репрессиях.

Он передал мне дневники, когда уже понимал, что умирает. Я читал их и словно снова знакомился со своим дедом. Конечно, хотелось бы поговорить с ним, узнать что-то, спросить еще, но было уже не у кого.

Из дневника: «14 сентября 1965 года. Сегодня мне исполнилось 65 лет. Возраст, достаточный для того, чтобы устать от трудной и напряженной жизни. И так как идёт на седьмой десяток, я задумал восстановить в памяти всё, что было в моей жизни, записать то, что может дать некоторое представление о самом себе и лицах, с которыми приходилось сталкиваться… Я не писатель и не журналист. Мне нет надобности заменять правду досужим вымыслом. Те, кому придется читать эти записи, должны понимать, что каждая написанная строчка правдива, а лица настоящие».

— Ваш дедушка — ровесник эпохи. По сути, он жил и при царском режиме, и при большевиках, своими глазами видел революцию, гражданскую войну…

Владимир Ятченя в детстве на руках у матери рядом с дедом и отцом. 1959 год

— Его судьба очень необычна. Жизнь постоянно подбрасывала ему испытания, из которых он чудом выходил целым. Он родился в семье зажиточных крестьян в деревне Заполье Ивацевичского района. Хозяйство было большое. Когда же в 1914 году началась война между Германией и Россией, дед 14-летним подростком, вдохновленный военной романтикой, сбежал со своим другом на фронт в надежде стать солдатом. Так он попал на службу в царскую дивизию к некому штабс-капитану барону Генриху Оппману. Деду помогло то, что он неплохо писал, поэтому его определили в канцелярию учеником писаря, который очень многому его научил. Этим своим каллиграфическим почерком он и будет потом выводить дневники.

Из дневника: «Наступила зима. Приближался 1916 год. Солдаты готовились встречать рождественские праздники, многие из дома получили посылки и мечтали повеселиться. Но ночью с 24 на 25 декабря немцы пошли в наступление. Артдивизион двинулся на передний край. Артиллерийская битва продолжалась до 12 часов дня 25 декабря. С передовой линии фронта шли обозы санитарных повозок с ранеными и покалеченными солдатами в грязных шинелях и полушубках. Заросшие щетиной они, кажется, мало были похожи на людей. Вот тут-то дошло до моего сознания, что такое война».

— С какими чувствами и мыслями он встретил революцию?

— К тому моменту он жил в городе Ярославле и работал швейцаром в лицее. До прихода большевиков жизнь его была вполне сытой. Всё рухнуло в одночасье. Дед видел своими глазами и ту разруху, которую принесли большевики, и голод, и беспредел. Так что никаких иллюзий по поводу новой власти он не имел с самого начала.

Из дневника: «Студенты лицея были из богатых семей буржуазии и чиновников — они традицию чаевых щедро соблюдали. За 3 месяца я скопил до 500 рублей. Приобрёл приличную одежду и обувь штатского городского фасона, тогда же стал посещать знаменитый театр имени Волкова. Этот период времени я часто вспоминаю с удовольствием.

В памяти сохранилась Февральская революция и свержение Николая II. Дворянская улица города Ярославля считалась местом власти: здесь жили губернские чиновники высших рангов, полицейские, военные чины и богатеи-купцы. И вот 28 февраля 1917 года по этой улице шла в центр огромная колонна людей с красными знаменами и музыкой, распевая на разные голоса песни. Другие охрипшими голосами кричали: „Долой самодержавие! Да здравствует социалистическая революция!“ А в это время то в одном то в другом квартале города происходила стрельба.

После свержения Николая II на площадях, в театрах собирались митинги: какой власти быть в России. Одни доказывали, что Керенский поведет Россию, другие, что Ленин с партией большевиков, третьи указывали на Родзянко и ещё каких-то типов. Каждый оратор расхваливал свою партию и программу. В конечном счёте, к концу октября 1917 года власть взяли большевики.

С каждым днём студентов в столовую приходило меньше и меньше, а к новому году 1918-го и вовсе не стало. Продовольствия перестало хватать, образовались хвосты, жители города, повесив голову, со злыми лицами бродили по улицам и паркам. Только большевики, взяв власть, торжествовали, митинговали: „Свобода, равенство!“, „Заводы и фабрики рабочим, помещичья и монастырская земля крестьянам!“, „Не будет богатых и бедных“. А жизнь всего народа при этом с каждым днем становится тяжелее и невыносимее. Вскоре столовая была закрыта, персонал распущен. Возник вопрос: что делать?»

— Как ваш дед оказался в Минске и почему поступил на службу в ГПУ?

— До этого он еще много где помотался. Был писарем в карточном бюро продовольственного отдела на Челябинских угольных шахтах. Потом в гражданскую войну его призвали в красную армию. Ему повезло, там тоже оценили его умение красиво и грамотно писать и в результате отправили работать начальником канцелярии в управление охраны Омской железной дороги. Там он разбирался с хищениями на железной дороге.

В Минске он оказался уже после демобилизации в августе 1921 года. На тот момент его родная деревня считалась Западной Беларусью и являлась частью Польши. Голод заставил его пойти работать в милицию — там требовались грамотные люди.

Из дневника. В Минске поступить на работу не было возможности, так как масса беженцев по разным причинам оседала здесь, работы всем не хватало. Жизнь была дорогая, а главное не было в кармане денег. Пришлось обосноваться в беженском эвакуационным бараке далеко за городом. Жрать хотелось. Кстати, у хуторян еще стояла картошка, и ночью ходил и воровал. Варил в солдатском котелке и утолял голод. Вот как случается в жизни.

Однажды, будучи на бирже безработных, узнал, что принимают в милицию, но только грамотных. Туда я и пошёл. Принявший меня секретарь главмилиции Мороз Иван оказался моим земляком из деревни Рудня. Просмотрев мои документы и характеристику из управления ж/д охраны, предложил должность участкового уполномоченного в Койдановский район, граничащий с Польшей. Тут же оформил, выдал форменную одежду, и я поехал к месту службы.

«Они шли в милицию и становились насильниками своих отцов, братьев и односельчан»

— А как он стал сотрудником НКВД?

— В дневнике он описывает историю, как однажды пожалел одного крестьянина, который гнал самогон. Он не стал составлять протокол, увидев целую ораву плачущих детей. И хоть просил никому не рассказывать, об этой истории стало известно начальству. Деда арестовали по подозрению во взятке. Взятка не была доказана, однако из милиции его уволили. Тогда же деду и предложили стать резидентом спецслужб.

Он согласился, работал под прикрытием. В его обязанности входило выявлять бывших белых офицеров, контактировать с агентурой. Он пишет о некоторых «разработках».

Ну а через какое-то время его приняли уже на официальную службу, сотрудником оперативно-розыскного отдела.

Из дневника. В ГПУ мне предложили должность дотоле мне неизвестную — резидента. В течение шести месяцев проходил курсы по разведке и руководству агентуры. В городе Бобруйске мне была предоставлена конспиративная квартира для жилья и работы. Первым моим успехом стало раскрытие в местечке Любоничи еврейской националистической сионистской тайной организации с политической ориентацией на Палестину и образованием государства Израиль. За это я получил благодарность и денежное вознаграждение.

До 1928 года моя работа резидентом в основном была сосредоточена на выявлении бывших офицеров белых армий, которые после разгрома Красной Армией скитались по всей России по подложным документам под всевозможными предлогами.

В ноябре 1928 года был назначен резидентом в Паричский район. Там районного ГПУ официально не было. Для маскировки был назначен совнаркомом БССР заведующим секретной частью райисполкома с расчетом, чтобы районные власти не знали цели моего назначения резидентом.

В этом районе в период гражданской и польской войны орудовали три банды. После ликвидации остались хвосты, которых требовалось держать под негласным надзором. На меня была возложена задача неработоспособную агентуру отстранить и заменить пригодной, чтобы каждое учреждение, предприятие, деревня находились под нашим политическим негласным наблюдением.

— Будучи уже в должности официального сотрудника НКВД, приходилось ли ему лично участвовать в чистках, отправлять людей на смерть, как того требовала политика партии?

— В своих дневниках дед пишет, что даже на допросах обходился без угроз и рукоприкладства и, наоборот, пытался сделать все, чтобы помочь невиновным выйти на свободу. Конечно, мы никогда не узнаем, что было на самом деле, но я верю деду. Он всегда был борцом за справедливость. К тому же в отличие от многих, кто служил в те времена в органах, дед был человеком образованным. Он видел, какие плоды приносит коллективизация и, кстати, единственный из аппарата не являлся членом коммунистической партии.

Из дневника. Люди всегда мечтали о счастливых переменах, бедняки о жилье и хлебе, крестьяне о земном обещанном рае. Все они были обмануты. Во имя демократии, социализма и во имя Ленина. Миллионы людей подвергались изгнанию с постоянного места жительства, лишались имущества, погибали от суда и без суда. Старые моральные устои были расшатаны, новые еще не утвердились. Свобода обернулась свободой от совести. От невыносимой жизни крестьянская молодёжь бежала из дома куда глаза глядят, часть оседала на стройках как рабочая сила, иные превращались в комсомольцев-активистов, шли в милицию, становились насильниками своих отцов, братьев и односельчан.

— Однако не участвовать в политических расследованиях он не мог — этого требовала его работа.

— Да, в дневниках он приводит конкретные примеры, описывает, что пытался сделать в этой ситуации. Часто признается в своем бессилии и возмущается тем, как стряпались дела.

Из дневника. В ноябре 1931 года в деревне Ракшин вечером в момент ужина выстрелами через окно был убит председатель колхоза Белый и его жена. Следствие вел сотрудник Генько. Он арестовал 8 человек крестьян, которые числились в картотеке недовольными колхозной системой. Данных же к прямому убийству Генько не добыл. Но в итоге все были осуждены тройкой к разным срокам. Шло время, а дело это не давало мне покоя: чувство подсказывало, что мужики сидят зря, и семьи их несут незаслуженный позор.

И вот однажды я получил донос, что в деревне Чирковичи у родича скрывается бежавший из ссылки кулак Павличенко родом из деревни Ракшин. Я его арестовал и на втором допросе рискнул обвинить его в убийстве председателя с женой. Павличенко был неглупый человек, он разбирался в той сложной политической ситуации и понимал, что кулак, да еще беглый, все равно окажется виноват. Он задумался, попросил закурить и рассказал по порядку, кто убил и как это происходило. Оказалось, что убили братья Бобрики, бежавший вместе с ним из ссылки и обосновавшиеся по подложным документам рабочими свино-совхоза ст. Галич соседнего района.

Через два дня братья Бобрики и их отец были арестованы и доставлены в Паричи… Долго я бился — целых двадцать часов, однако открыл это болото без единой доли угроз и насилий. И вы не можете себе представить, какое наслаждение вдруг разлилось по моим жилам. Невиновные 8 человек будут выпущенный из тюрьмы.

Об этом деле доложили наркому Берману. Тот распорядился 8 человек освободить из тюрьмы, Бобриков доставить в их распоряжение в Минск. Мне была объявлена благодарность. Начальнику отделения Кауфману выговор в приказе, а Генько было приказано из органов освободить.

— Мне кажется, в большинстве своем в органах в те времена служили совсем другие люди и совсем с иными целями.

— Он пишет про людей, с которыми ему доводилось работать. И искренне возмущается тем, как стряпались дела. Например, как из старушки, которая своей палочкой побила во время собрания приехавшего в колхоз прокурора района, сделали «террористку». Или как из 82-х безграмотных деревенских мужиков его коллеги сколотили «тайную повстанческую организацию».

Из дневника. Население деревень Дуброва, Гороховище, Тукачи и Чернин скрыто и открыто проявляли недовольство колхозной системой и порядками местной власти. Уполномоченный Федорович, в сферу которого входили указанные населённые пункты, завёл агентурную разработку под грифом «Берлога». В донесениях в наркомат он, не имея ничего, кроме своих досужих вымыслов, рапортовал, что, дескать, существует тайная повстанческого характера организация, имеющая даже оружие.

Когда поднакопилось материалов, из Минска последовало распоряжение арестовать эту организацию и расстрелять. Я был послан в деревню Дуброву к одному из участников этой «организации» произвести обыск и арестовать его. Во время обыска в отдаленности от избы в не запирающемся гумне, я обнаружил в соломе мешок с негодным оружием: обрезы от винтовок, ржавые патроны, два револьвера системы «Смита-Вессона». Я почувствовал, что этому бедняге кем-то положено оружие, но мысль держал при себе.

Арестовано было 82 человека, исключительно безграмотных и малограмотных горемык. За три месяца следствия Федорович и Кауфман всех их протокольно слепили в одну кучу и тем самым придали этой куче повстанческих характер. Все были осуждены тройкой на разные сроки. За это дело, столь блестяще обтяпанное, эти два мерзавца получили повышение по службе в центральном аппарате. Потом, когда они уже уехали в Минск, из деревни Дуброво с донесением ко мне пришел агент «Шумский». Наводящими вопросами я установил, что оружие тем беднягам подложил он по приказанию Кауфмана и Федоровича. Оружие взяли со склада отделения.

…Производя следствие по многочисленным происшествиям, нередко был в затруднительном положении… В каждом отдельном случае, которое мне приходилось расследовать, всегда придерживался права установить подоплеку совершенного преступления, не обращая никакого внимания на всевозможные политические ситуации или рекомендации районных властей, за это-то и был в немилости оных.

«На окровавленные тела бросали кусок сахара, сбегались крысы и обгладывали человека» — жуткие подробности о методах НКВД. Внук арестованного в 1937 году сотрудника ГПУ Владимир Ятченя решил предать огласке дневники своего деда Иосифа Ятчени, которые хранил несколько десятилетий — чтобы предостеречь людей от ностальгии по сталинским временам.

Вторую часть интервью с Владимиром Ятченей.

Автора этих дневников нет в живых уже почти 40 лет, однако заговорить он смог только сейчас. Как бывшему сотруднику спецслужб удалось избежать расстрела, о пытках в «американке» и жизни после ареста, рассказывают дед и внук Владимир и Иосиф Ятчени.

«Он зверски избивал, заставлял садиться на торчащие гвозди, жег папиросой зубы, сажал на кол»

— Как ваш дед оказался в «американке»?

— Причиной тому была наша бабушка Екатерина Карловна — полька по происхождению. Дело в том, что в 1937 году вышел указ арестовать всех, кто имел родственников заграницей — в Польше, Литве, Латвии, Германии и пр. Когда дедушку вызвали в Минск, он уже прекрасно понимал, что его ждет. Ему было предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Польши.

Из дневника. Уже в кабинете Чернышева другие двое обыскали меня, отобрав деньги, пистолет, удостоверение личности, в одежде обрезали пуговицы и крючки и объявили, что арестован. Заполнили анкету как на преступника, вызвали автоматчика и отправили во внутреннюю тюрьму, прозванную «американка». Втолкнули в одиночную камеру № 5.

В камере не было ничего интересного, кроме нацарапанной надписи на стене: «Бьют, издеваются, калечат ни за что». Я расположился на железной голой кровати, прикованной к стене. Оказывается, умереть гораздо проще, чем жить…

С этого злосчастного дня я лично принадлежал не всей организации НКВД как ранее, а одному из опаснейших его отделов — контрразведке. Оставалось только ждать. Ждать, как ждет мешок с углём, прежде, чем его бросят в топку. Мало того, что они считали всё для себя дозволенным — убивать, калечить, подвергать садистским издевательствам свои жертвы, но они отказались даже от традиционного ритуала, как то открытый суд, приговор, защита, экспертиза т.д.

— Как он описывает свое пребывание в «американке»?

— Он рассказывает о методах, которые применялись к арестованным, чтобы выбить признания, вспоминает о людях, с которыми ему доводилось встречаться. Там есть и фамилии палачей, и фамилии их жертв.

Например, в дневнике есть упоминание о двух его сокамерниках. Фамилию одного из них — математика, профессора БГУ Владимира Кондратьевича Дыдырко можно встретить в архивах различных высших учебных заведений Беларуси. Там сказано, что он был расстрелян в 30-е годы. Дед же был живым свидетелем того, как из этого человека выбивали показания, «делая» агентом немецкой разведки.

Члены студенческого научно-исследовательского кружка во главе с доцентом педагогического факультета БГУ В.К.Дыдырко. 1928 год.

Из дневника. Специалисты НКВД на допросах работали на полную мощь со своими жертвами: стоять по несколько суток подряд, без сна, пищи, воды и т.д.

В два часа ночи в мою одиночную камеру втолкнули двух человек. Один из них — Дыдырко Владимир Кондратьевич — профессор, житель г. Минска, второй — Ивко Владимир — инженер-путейщик, командир ж/д полка из г.Витебска. На другую ночь обоих взяли на допрос и к шести часам утра надзиратели едва живых уволокли в камеру. Не выдержав истязаний, подписали, что Дыдырко — агент немецкой разведки, а Ивко — участник военного заговора командарма Белорусского военного округа Уборевича.

Через мою камеру пропущено было много арестованных разных общественных положений, подписавших под пытками обвинения. А куда уводились, одной ночи известно. Да палачам.

— А вашего деда самого подвергали пыткам, чтобы выбить признание?

— Да, избивали до полусмерти. Но даже под пытками он не признал своей вины. Будучи бывшим сотрудником НКВД, он прекрасно знал, что ждет его, подпиши он признание. Это спасло от расстрела.

Из дневника. И вот 2 января я был на первом допросе. Допрашивал меня некто Климович по прозвищу Дубинка. Он был своего рода современный казус в контрразведке. Он был убежден, что Лондон стоит на Волге, и что есть в мире народ, называемый коммунистами, который исключительно занят выделкой сталинских идей. Допрашивая свою жертву, Климович зверски избивал ее, калечил, заставлял садиться на специально приспособленный табурет с торчащими из него гвоздями, жег папиросой зубы, сажал задним проходом на кол, морил голодом без воды и сна. Каждый раз, когда он пищал на меня на допросе, в душе было смешно и тошно, до чего же отвратительный экземпляр создала природа!

Сверив мою фамилию с данными арестантской анкеты, Климович-Дубинка мне предложил: «Садись за мой стол и пиши показание, когда и кем завербован в польскую разведку и указывай агентов, которыми руководил». Я ответил: «На глупые вопросы, которые ничем не обоснованы, не отвечаю». Он подошел к табурету, где я сидел и прошипел, что если я умею кусаться, то и он мастер в этом деле. Тут, показав мне увесистый дручок, он начал спрашивать: «Как тебе нравится эта тросточка? Хороши у нее зубки? Острые? Глубоко покусывают, а?» При каждом вопросе он с такой силой колотил меня, что я, сжав зубы, корчился от боли и злобы. Таким образом я удостоился первого посвящения во враги народа.

— Как долго он находился в тюрьме?

— Деда продержали в «американке» почти год. С октября 1937-го по сентябрь 1938 года. Избивали нещадно, садили в карцер, несколько раз после истязаний он попадал в больницу. Там чуть подлечивали — и вновь на допрос. Но он так ни в чем и не сознался.

Из дневника. Не было, кажется, такого человек, который бы так любил свою профессию, как Климович. Бить арестованных доставляло ему истинное наслаждение. Уверен, что особенно сильным искушением была моя личность. Еще бы! А вдруг я сознаюсь, что резидент польской разведки? Дубинка получит повышение по службе и иные почести…

…Он набросился на меня. Я оказал сопротивление и, сцепившись, мы стали друг друга волтузить. Повалили стоящий шкаф. Набежали из соседней комнаты сотрудники, искромсали меня до потери сознания. Пришел в себя в тюремной больнице. Там долго не держат, там тоже садисты, только с медицинским красным крестом. После больницы — опять к Дубинке на допрос и опять то же самое…

И вот я оказался в конвейере. В течение пяти суток не разрешали присесть, не давали пить, есть, спать. Переминаясь с одной ноги на другую, наконец, я не устоял и упал в обморок. Климович и еще один подлец подняли, посадили за стол, дали глоток воды и ручку — подписать протокол. Прихожу в некоторое сознание, а мысль работает: подписать — значит, смерть. А жить чертовски хочется. Дрожащими руками хватаю протокол и со всей силы рву его. Что было со мной потом, не знаю. Очнулся опять в тюремной больнице. Через 10 дней — опять у Дубинки…

…После очередного допроса попал в карцер. Придя в сознание, я стал изучать мое жилище. Это был каменный мешок без солнечного света и постороннего воздуха. В углу стояла параша, полная человеческих испражнений. Грязный цементный пол, забрызганный засохшей человеческой кровью. Протестуй, плач, кричи — никто не услышит твоего крика и стона. 400 граммов суррогатного хлеба и пол-литра холодной воды в сутки — таков рацион в свободной стране. В этом «комфортном номере» просидел 5 суток.

— Он что-то рассказывал о самой «американке». Что представляла собой эта тюрьма?

— В основном об этом я прочитал уже из его дневников. Хотя некоторые вещи он все же рассказывал. Особенно меня потрясло, когда в качестве пыток на окровавленные тела арестованных бросали кусок сахара, на который сбегались крысы и буквально обгладывали человека. Думаю, те, кто прошел через этот ад, навсегда осознали, что такое сталинизм.

Из дневника. Уже в другой камере № 11, в которую я попал, сидело до 70 человек, ожидавших своей участи… Тюрьма «американка» была высшей академией социалистической науки. Кто в ней побывал хоть один день, уже не оставался таким, каким был раньше. Хроника тюремной жизни такова, что она вдавливается в память каждой минутой, днем, ударом, окриком — о них не забудешь никогда.

То, что происходило на моих глазах в американке, шло наперекор всякой человеческой логике. Убийцами тут были не подсудимые, а следователи, начальники отделений, отделов, комиссары по рангам, наркомы, курсанты школы НКВД и рядовые надзиратели, и охранники — специалисты смерти, выполнявшие определенную кровавую политическую работу.

Каждый день в два или три часа ночи открывались двери камеры, и все заключенные вскакивали в смертельном страхе. И каждый думал: «Это за мной? Не может быть! Нет, только не меня!» Людей брали и уводили. Куда — оставшиеся в камере не знали.

С 1 ноября с 1937 до 9 сентября 1838 года каждый день и ночь я ждал своей участи.

— Как проходил суд и какое решение вынес в отношении вашего родственника?

— Несмотря на пытки, дед ведь так и не подписал признательные показания, хотя ему угрожали за несговорчивость расстрелом. Тем не менее, приговор был довольно мягкий — 5 лет в поражении в правах. Он был освобожден из-под стражи. Это произошло как раз в тот период, когда репрессии несколько ослабли.

Из дневника. Время шло, расправа продолжалась, и вдруг повеяло некоторым затишьем. Ежов отстранен от поста Наркома, Берман тоже. Следователи притихли, стали повежливее. И вот однажды вызвали опять на допрос. Как раз в это время зашел начальник отдела Чернышев. Обращаясь к Климовичу, спрашивает: «Как движется дело этого Ятчени?» Климович ответил: «Он не дает никаких показаний». Чернышев, кивнув на меня, сказал: «Сегодня ночью этого упрямца расстрелять». Я рассмеялся: «Вы опоздали. Надо было это делать до похорон Бермана». Чернышев плюнул на пол и ушел…

Утром я был вызван Климовичем для объявления об окончании следствия.

…9 сентября 1938 года ночью я был вызван по окрику надзирателя: «Собирайся с вещами». Конвоир повел меня в другой корпус. Я оказался в большой комнате, в которой за большим столом сидели трое. Подозвав меня к столу, один из них задал вопрос: «Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?» — «Я не совершал преступлений, мне не в чем было сознаваться». Сидящий посередине, видимо, председатель суда, взялся листать мое дело, а потом, обращаясь к этим двум, сказал: «Кажется, все ясно». После этого тут же было объявлено решение особого совещания госбезопасности СССР г.Москва: «Обвиняемому Ятченя Иосифу Степановичу, рожд. 1900 г., по 58 ст. уголовного кодекса запретить проживать в пограничной полосе на расстоянии 100 км, из-под стражи освободить».

Хорошо я помню день второго моего рождения. Я снова вдыхаю свежий сентябрьский воздух. 10 сентября я был в кругу семьи — трех сыновей и верного друга — жены.

«Партизаны становились мародерами, их командиры обзавелись „женами“, пьянствовали и развратничали»

— Как все то время, что ваш дед был в «американке», жила его семья? С чем пришлось столкнуться родственникам «врага народа»?

— Когда дедушку арестовали, его жена была беременна третьим ребенком. Сразу после этого их из служебного жилья переселили практически в сарай. Устроиться на работу бабушка не могла — жену врага «народа» отфутболивали из всех инстанций. Она была просто в отчаянии — трое голодных детей на руках!

Дед описывает эпизод, когда бабушка прорвалась к прокурору, желая добиться справедливости, и в отчаянии пыталась выбросить своего грудного сына из окна кабинета, потому что другого выхода просто не видела.

Из дневника. Опасаясь иметь свидетеля своих злодеяний, Федорович приказал начальнику милиции Гончару переселить семью в частный дом — сарай, по которому в гулял ветер, мороз и снег. Там они мерзли, голодали, имея скудные средства на жизнь. Оправившись от родов, жена пыталась поступить хоть на какую работу, но коммунисты, стоявшие везде у власти, гнали прочь жену «врага народа». Моя семья стала бездомной, гонимой, как сухие осенние листья, которые сбросило коммунистическое дерево, каждый мог на них наступить, вытереть о них ноги, отшвырнуть в сторону.

В отчаянии с грудным ребенком жена поехала в город Минск к прокурору за правом. С невероятной трудностью и упорством добилась приема. В кабинете, она учинила скандал за арест кормильца семьи. В порыве злости и отчаяния она пыталась выбросить ребенка в окно с шестого этажа дома правительства. Но помешала машинистка прокурора. Узнав, в чем причина, прокурор спросил, где бы она могла работать? Она сказала, что готова даже уборщицей в гостинице. Сейчас же на имя прокурора Ленинского района была написано бумага: устроить в гостиницу. Так жена стала работать за 110 руб. в месяц — как раз на один только хлеб.

— А чем после освобождения занимался ваш дед?

— Первое время он долго болел. Понятно, что пребывание в «американке» не прошло даром. Потом был 1939 год, запахло войной. Понимая, что может быть снова арестован НКВД как неблагонадежный элемент, дед пытался скрываться какое-то время у своих родственников. Потом снова вернулся в родную деревню. К тому времени там уже были немцы. Но проблема заключалась в том, что он был врагом не только для коммунистов, но и для немцев, потому что когда-то служил в НКВД.

Из дневника. Не прошло и недели, как районный центр Березино был занят немецкими войсками. И вот опять наступила та минута, когда приходилось решать, как жить дальше, куда повернуть? Коммунистическая власть преследует, ну а немецкая как поступит? Спросить не у кого. Ведь всё равно немецкой власти донесут, что я бывший сотрудник НКВД. И меня попросят дать исчерпывающие объяснения. Ну, допустим, перейти на их сторону. Но они ведь потребуют выдачи агентуры. А это около 60 человек, которыми я командовал до ареста. Выдать, и как будто вопрос исчерпан? Да, но ведь это вопиющее предательство: погибнут люди, их жены, дети и еще Бог знает кто.

Вот с такой мыслью я пошел побродить по улице почти сгоревшего посёлка, где хозяином положения были уже немцы. На дощатом заборе висело объявление на русском языке, призывающее доносить на оставшихся работников НКВД , коммунистов, комсомольцев и активистов советской власти… Того же дня вечером на подводе я уже ехал на Минск вместе с семьей с намерением попасть на родину, где не знают, что я работал в госбезопасности.

— Как в итоге сложилась его судьба во время войны?

— Переехав подальше, он работал какое-то время бухгалтером в районной управе. Но в итоге кто-то донес властям о его прошлом. К счастью, деда предупредили, и он смог бежать с семьей к партизанам.

Из дневника. В Бытени была создана районная управа, и прибывшим лицам нужно было становиться на учёт. При регистрации указал, что профессия мая — бухгалтер, и новый немецкий бургомистр Райко Василий за неимением бухгалтерских кадров предложил должность бухгалтера продовольственного отдела при условии, что я не коммунист. Я предъявил справку из тюрьмы, что сидел в 1938 году как враг народа. Этой справки ему уже было достаточно. Я стал бухгалтером с окладом 500 марок в месяц и продовольственным пайком на всю семью. Через 3 месяца я уже купил корову, стал кормить кабана, голодные времена были позади.

В июле 1942 года в лесу волчьи норы уже базировалась партизанская группа. Стали беспокоить ночными приходами крестьян деревни. Полиция нещадно расправлялись с лицами, заподозренными в связях с партизанами, сама иногда провоцировала население. Надо было контролировать каждый шаг.

9 сентября 1943 года я шел со службы домой. Меня встретил Заяц Николай и под секретом рассказал, что на днях у бургомистра Райко Василия были завбиржей труда Александр Савицкий и начальник жандармерии Новак. «Выпивали и между ними был разговор про тебя. Пришли к единому мнению, что ты разведчик, заброшен сюда коммунистами. Смотри, Юзик, не проворонь, а то погибнешь!». И вот попробуй докажи, что ты Федот да не тот! Ночью, собрав кое-что из необходимого имущества и корову, ушёл с семьёй к партизанам вместе с другими шестью семьями.

— А какие воспоминания остались от пребывания в партизанском отряде?

— Честно говоря, то, что он пишет, далеко от того, что нам рассказывали о партизанах на войне. Грабеж, мародерство, пьянство. Дед был честным, поэтому описал все, что видел.

Из дневника. Командование партизанским отрядом Советская Беларусь, куда мы попали, создало семейную группу, а меня избрали командиром этой группы. Организованного снабжения питанием не было, надо было снабжаться за счёт крестьян-земледельцев. Действовали партизаны по-разному: одни просили самого необходимого, другие самовольничали и брали у мужика, что под руку попадалось, а иные становились мародерами. В моей группе были такие типы: Кузьмич Антон, Ятченя Василий, Недельчик Иван, которые и других вовлекали в это отвратительное предприятие. Я был против таких действий, за что на меня стали смотреть подозрительно, и всё равно, хоть с опаской, но мародерствовали, пряча награбленное по ямам в лесу. Дисциплины не было никакой.

Я настоял, чтобы меня перевели в другую группу, не командиром. Но, оказавшись в группе Ивана Ивановича, понял, что попал из огня да в полымя. Мой командир оказался алкоголиком, демагогом и хапугой. Командир отряда Власов, командиры рот, взводов (за малым исключением) обзавелись «женами», пьянствовали и развратничали.

Командиры для рядового партизана были и судом и следствием. Что им захочется, то они и делали. Они могли отобрать имущество у своих же партизан и обменять его в деревнях на самогон. Но об этом приходилось молчать, в противном случае рисковал своей жизнью. А жаловаться было некому.

— Как сложилась судьба вашей семьи после войны?

— После того, как деревню освободили от немцев, была объявлена мобилизация в армию. Деду повезло, его уже собирались отправить на фронт, но, узнав, что тот грамотно пишет, оставили в канцелярии. После он устроился бухгалтером, проработав на этой должности до самой пенсии.

Из дневника. Население на вчерашних партизан посматривало искоса, и посмеивалась, что защитников коммунистической власти нужда одолела. Зато коммунисты из партизан, заняв руководящие посты, создали лично для себя закрытые продовольственные магазины и вечером таскали продукты, озираясь, как воры. Офицеры военкомата тоже организовали кухню, жрали мясные блюда, и ни один раз не пригласили поесть. А есть ох как хотелось! И вот тут-то я не один раз вспомнил, как в 1915 году офицеры царской армии приютили, накормили и одели, а эти рабоче-крестьянской армии — что дикари первобытной эпохи, гадкая каста!

— Неужели даже более-менее спокойные времена не примирили вашего деда с советской властью?

— Нет, он всю жизнь оставался ее противником и довольно смело выступал уже против пришедших руководителей. Он боролся с местной властью, видя несправедливость по отношению к людям, боролся со взяточничеством, мог во время собрания встать и открыто сказать, что думает. Понятно, что таких не любят. Я и сам не всегда понимал его. Уже после, прочитав дневники, я начал относится ко всему этому иначе.

Реабилитировали деда уже после его смерти — в 1986 году.

Из дневника. Прежде, чем я закрою мою рукопись, мне хочется еще раз оглянуться назад. Я вижу себя, мою подругу Екатерину Карловну, рядом мы шли и идем вместе по каменистому жизненному пути. Вижу умершего от голода в Октябрьскую революцию отца, мачеху. Вижу убитого в отечественную войну сына Иосифа, двух уцелевших сыновей Виктора и Евгения, невестку Татьяну Михайловну, внуков: Зинаиду и Владимира, единственную сестру Анну, моих друзей, слышу гул многочисленных голосов, к которым я не совсем равнодушен…

Что-то еще ждет меня в жизни. Но что? Если бы только ведать?

— Прошлое родных как-то повлияло на вашу жизнь?

— Несомненно. Эту ненависть к советской власти дедушка передал и мне. Такими были оба мои деда, таким же являлся отец. Я вырос и воспитывался в семье, где славные традиции Октября отторгались напрочь. Естественно, это не могло не сказаться на моем мировоззрении. И как следствие — на моей дальнейшей судьбе.

Сегодня, видя, что происходит, как с высоких трибун начинают хвалить советскую власть и ее вождей, позабыв, сколько смерти и горя принесли они людям и своей стране, я не могу молчать. И пусть дневники моего деда — свидетеля той эпохи — станут предостережением всем нам. Это не должно больше повториться!

Автор: Анастасия Зеленкова

Источник: argumentua.com

Читайте также:

Оставить ответ

*